Вы здесь

     Как-то зимой, почти сто лет назад, ехал по улице в санях известный артист Иван Москвин, придерживая руками маленький гробик. На лице – горе вселенское. Все, кто знал его, останавливали, спрашивали, что случилось, а он тихо и бесцветно отвечал: « Мой младшенький сынок помер». Все крестились, сочувствовали, крестился и Иван Москвин, в глазах стояли невыплаканные слезы. Когда выяснилось, что младший сын Москвина жив и здоров, играет в снежки с ребятами, многие возмущались, перестали здороваться с артистом, и только Михаил Чехов сразу все понял: «Вот что значит, когда у артиста нет ролей». К чему это я? Самое тяжелое для настоящего артиста – его невостребованность. И настоящая трагедия для театра, когда запрещают играть прекрасную пьесу. Запрещают чиновники, мало разбирающиеся в искусстве.

     На смену тирану пришел вполне милый человек, Никита Сергеевич Хрущев, но что-то в нашем государстве меняется так медленно, что дочь Сталина, Светлана, вынуждена была выехать в Индию в 67-м, чтобы остаться в живых.

     При всех своих недостатках Никита Сергеевич был благодарным зрителем из всех генсеков. Как-то перед спектаклем «Макбет», он протискивался по ряду – кстати, лицом к дамам проходил! – один из театралов любезно поздоровался с ним. Хрущев был просто счастлив, обрадовался, хотел ответить любезностью и сказал: «Вот, пришел посмотреть, как королей с работы снимают». И характер у него был. Олег Николаевич Ефремов рассказывал, как присутствовал на стрельбищах по тарелкам. Красивая опушка леса, из края в край летят тарелки, по ним стреляют. Все попадают, Хрущев промахивается. Все окружение смеется, Никита Сергеевич, красный, как бурак, отошел в сторону, сел на пенек. Долго сидел, потом вдруг вскочил, хватает ружье и кричит: «Кидай!» Тарелку кидают, он попадает. Вот характер, темперамента был мощнейшего человек. Он все-таки из героев моей жизни, Никита Сергеевич Хрущев.

     Я когда прихожу на Новодевичье и кладу цветы на могилу своего учителя Василия Осиповича Топоркова, всегда делаю шагов двадцать вперед, чтобы положить цветочки и на «двуликий» памятник на могиле Хрущева. Невидимый, но глубокий след оставило событие ранее невозможное – Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве летом 1957 года. Наверное, не раз наше Политбюро проклинало волюнтариста Хрущева за этот фестиваль. Но поздно – брешь в «железном занавесе» была пробита. И пусть приоткрылась только небольшая щелочка, воздух свободы ворвался в Москву. Эти две недели в августе стали незабываемым временем. «Дети разных народов – мы мечтою о мире живем», – пелось в фестивальной песне. Она слышалась повсюду, и ни тени иронии не вызывала, тогда же неофициальным гимном фестиваля стали «Подмосковные вечера». Все, как ошалелые, метались от одной площадки к другой, везде как-то успевали, проходили без билетов. Все многообразие мира, прежде закрытого, обрушилось на Москву. Из театральных событий особенно запомнился спектакль «Оглянись во гневе» Осборна о поколении «рассерженных» молодых людей. Пьеса была так близка «Современнику», но, увы, у нас в счастливом социалистическом обществе была совершенно непроходимой. Ее постановку разрешили намного позже, «когда поезд уже ушел» – тема «рассерженных» уже не была так актуальна. Первые пьесы, поставленные «Современником», были абсолютно реалистическими, необходимо было обрести некий камертон внутренней правды. Играли по Станиславскому – «от себя», и это рождало особую жизненную достоверность.

 «Голый король», поставленный в 1961 году по сказке Евгения Шварца, сопровождался шумом, скандалом, и только чудом спектакль был не запрещен. Подавляющее большинство наших людей всегда подозревали, что «король-то – голый», но не всегда можно об этом сказать. Одно дело – разговоры на кухнях, среди проверенных друзей, другое – бросить это со сцены. Если говорить о нашей победе, то надо отдать должное Жене Евстигнееву и его таланту. Генеральная репетиция «Голого короля» проходила в ЦДКЖ. Одновременно это была и сдача спектакля. Зал был набит до отказа, и публика приняла спектакль с восторгом. От греха подальше, в тот же день «Современник» укатил в Ленинград на гастроли. Но там имелось непреодолимое препятствие в лице товарища Толстикова, ненавидящего искусство вообще и театр в частности. При таком отношении именно он принимал всяческие «культурные» решения. Если что-то ему казалось подозрительным, он говорил, что в «его» городе этого не будет. Благодаря этому «энтузиасту» Ленинград не увидел пьесу Володина «Назначение», в кинотеатрах не показывали фильм «Зеркало» Тарковского. Много чего тогда не увидел город на Неве. Но в этот раз промашечка вышла. Ленинградская пресса, решив, что Москва дала «добро», заранее «осветила» спектакль с самых привлекательных сторон. Толстиков проглотил наживку не глядя, а вернувшись в Москву, мы полностью обезопасили спектакль «разрешением» самого Толстикова! Тогда я впервые в жизни увидел на Тверском бульваре, а мы играли в то время в помещении театра имени Пушкина, людей с плакатами: «Куплю лишний билетик!» Но без скандала не обошлось. «Голого короля» увидел министр культуры Михайлов. Пришел в раздражение, не дождавшись окончания действия, демонстративно вышел из зала, не забыв при этом хлопнуть дверью. Ночью родился приказ о закрытии театра. Тут опять на помощь подоспела мистика. К утру приказ был отпечатан, а Михайлов снят с занимаемой должности. На культурную арену вышла знаковая фигура – Екатерина Фурцева. С женской коварностью она подготовила два варианта расправы над театром:

    1. Часть труппы отдать в театр Маяковского, остальных разогнать.

    2. Отправить всю труппу в город Муром, где давно пустует помещение театра.

    Оба варианта родились под влиянием первого секретаря МК КПСС Москвы. Как только один из вариантов должен был вступить в силу, сняли и первого секретаря. Фурцева поняла, что связываться с королем, даже голым, – дело карьероопасное. Пресса стала замалчивать спектакль, помогая ему жить, а зрители приходили за билетами на «Голого короля» с вечера, приносили с собой раскладушки и так дожидались утра и открытия касс. Так сложилось, что сначала мне пришлось играть хама в «Третьем желании», а потом и хамку. Самую настоящую, убедительную и узнаваемую хамку – буфетчицу Клаву Василия Аксенова в пьесе «Всегда в продаже». Таких Клав я не просто не люблю, я их ненавижу. Они из моего детства. Была такая мороженица в Саратове. Толстенная баба с маленькими злобными глазками и узким лбом, с очень несвежими руками, которыми она накладывала сладкие замороженные шарики. Тех, у кого не было денег, она презирала, богатеньким сынкам же улыбалась своей противной заискивающей улыбкой. 

     Как-то на спектакль пришел мой друг детства и безошибочно узнал в Клаве ту, саратовскую мороженицу. Не скрою, будучи уже директором «Современника», я иногда назначал деловые встречи в театре, когда играл Клаву. Чиновники просто не знали, как себя вести и готовы были подписать что угодно, косясь на мои губки бантиком и накрашенные ногти. Мой режиссерский дебют состоялся 30 декабря 1961 года. Это был детский спектакль «Белоснежка и семь гномов». Я уже был женат на Людмиле Крыловой, у нас рос Антон, которого нянчил весь театр. Людмила была настоящей Белоснежкой, но не будь я ее мужем, ролей у нее наверняка было бы больше.

      Самым главным в этой премьере было то, что она состоялась уже в собственном здании театра на площади Маяковского. Хотя было известно, что это наш временный дом, по плану застройки он будет снесен, нашей радости не было предела. Александр Ширвиндт тут же придумал определение – «сносный театр». В «сносном театре» существовал сухой закон, который был не совсем строгим. Слишком много было трудных минут, борьбы, ночных бдений, не чаем же расслабляться. А банкеты после премьер – святая традиция, а праздники, а кураж? К нам приходили и Александр Солженицын, и Константин Симонов…

     Видели бы, как мы отплясывали новый танец твист, завезенный артистами балета Большого театра!.. Возродились традиции поэтических вечеров в Политехническом музее. Многие наши зрители собирались у памятника Маяковскому и читали стихи. Это были плоды «оттепели». Стали оживать надежды. На ликвидацию дефицита, обилие товаров, яркой и красивой одежды … В 1966-м мы уже побывали на гастролях в Чехословакии. Увидели красивейшие города, людей, очень похожих на нас, но в чем-то очень других. Жизнь не дала нашим надеждам осуществиться так скоро, как нам хотелось. Она переломала их вместе со старым зданием театра. Это был трагический момент, когда его стали ломать. Казалось, что бульдозеры сметают с лица земли все наше поколение. Не смотря на «оттепель», почти все спектакли «Современника» рождались в борьбе с цензурой, с чиновниками. Когда Олег Ефремов в 1970 году перейдет во МХАТ, у него вырвется: «Что вы за театр? У вас даже не запретили ни одного спектакля!» А через год я снова оказался в Праге и в одночасье потратил все деньги. Ни друзей, ни знакомых, у которых можно было бы одолжить. И я стал давать интервью, рассказывать о русской культуре, о Гоголе, о «Ревизоре». Заработав деньги, я, довольный, вернулся домой, в Москву. Через какое-то время мне пришло письмо из пражского драматического клуба с предложением подготовить за неделю(!) роль Хлестакова и сыграть ее на сцене этого театра. В 1967 году моя жизнь должна была круто измениться, – я мог стать европейской кинозвездой. Режиссер Карел Райш искал актера на роль Сергея Есенина. Этим актером, по многим причинам был избран я. 5 ноября я должен был лететь в Лондон примерять костюм, а у нас в театре готовили к выпуску «Большевиков» по Шатрову. Я играл там небольшую роль, в которой меня вполне могли заменить. Но… с «Большевиками» были неприятности, их собирались закрыть, как я мог примерять костюм Есенина в Лондоне?